Попробовать проститься и простить,
Собрать все силы – память разорвать.
Найти друзей, врагов себе нажить,
Проклясть себя, чтобы тебя не знать.
Поплакаться в жилетку – и уйти…
Встречать рассвет одной... с больной душою…
Я все забуду… Только ты меня прости…
Как будто жизнь моя ушла вместе с тобою…

С тобою по разным дорогам пойдем.
(Мы жизнь с тобой не прошли…)
Как будто бы в акте спектакля «Вдвоем»
Любовь развалила свои нам пути.
Поставила блоки, одним не столкнуть,
Но помощи мы не попросим.
Любовь же, как шла, продолжает свой путь…
Мы в разлуку кирпичики вносим:
Кирпичик обиды… Кирпич опозданья.
Обидное слово. Удар. Я – ничком.
Ни слова измены своей в оправданье…
Уже не спрошу я тебя ни о ком.
Гляди – вот и дом. Он построен из боли,
Из мелочей всяких, что мы не считали.
И мне не сломать его даже с тобою.
Хотя… Поважнее мы что-то сломали.
Сломали любовь – она выжить хотела.
Разрушили счастье, смахнули, как дым.
Смогло бы все быть, будь я чуть, но другая,
И выжило все – если б был ты другим….

Отчаявшись, забыть, не вспоминать.
Обидевшись, надуться и уехать.
Судьбу потом со злости проклинать,
Искать для счастья своего везде помеху.
Забыться, разлюбить и отпустить.
Пускай любовь парит над облаками.
Пускай покинет сердце. Все прости.
Она ведь все равно была не с вами.
А ты уедь из города совсем.
Забудь про пыль и жар московских парков.
Потом себя ты спросишь: « И зачем
Жила я здесь? Здесь душно мне и жарко»
Забудь про все. Уедь и все прости.
Пускай все заживет – душа и тело.
Любовь свою навеки отпусти.
Пускай летит… Сама ты так хотела.

Из воды, меди, пластика,
Только добрее,
Мягче,
Намного смелее,
Хотелось бы быть.
Как плитка холодна,
Ржавая педаль,
Кожа будто гусиная,
Качусь я ,качусь
Еду в даль,
Трусливая?
Да,трусливый пес.
Не лаю и не мяукаю,
Во мне нет грации, ни востока,
Только корни родного истока -
Одно бескультурье.
По кубикам разложили меня,
Через цвет, через линию,
Силуэт разобрали.
И если не через искусство,
В каждый дом приду я
Через электричество
Узнаете сами.
Сквозь трескотню,
На смену огню,на пару,
Обнаженная и
Разочарованная.
Движение,а не застывший момент.
Дюшан,покажи меня настоящую.
Пластика, хвост, ориентал
Два мазка, здесь окрашено,
Стой!
Не смотри на меня стоящую.
Вот, опять декламирую:
Машины, скорость, безумие,
Войну,мою милую,
Смерть или жизнелюбие?
А они совсем другие
Доверчивые и открытые,
А мы, мы не такие:
Скрытные, все очень скрытные.

Туман. Будто Верховные Божества решили подшутить над погибающими смертными, наслав этот угарный дым, цинично-откровенно передающий реальное положение княжества.
Та самая боль в легких, где-то под грудиной. Как если бы пронзили грудную клетку, медленно вытягивая из дрожащего, напитанного страданием тела, клинок…
Этот безостановочный грязный ливень продолжался уже третий день, и, кажется, не собирался покидать облюбованные владения. Почти окончившаяся осень оставила тяжелый, гнетущий след в сердцах и душах жителей Вильгерда, снова и снова видящих в своих неспокойных сновидениях сцены столь ужасающие, что даже бывалые старики-вояки рыдают ночами в своих кроватях.
Первым приехал сотник Великого Князя. Это было время подарков, поощрений, денежной поддержки, счастья… А потом, по депеше того же сотника, в княжество явился небольшой Великокняжеский полк. Явился. И разрушил все. Все мечты что строили молодые, все надежды, что питали люди постарше…. Все счастье в спокойной старости для прародителей…
С начала весны всех мужчин княжества, более или менее способных держать оружие в руках, собрали на Главной площади Первой Ласточки, выдали дешевое обмундирование и кинули в пекло сражения на границе, расположенной между Лесами Бедствия и Плодородными Пущами. Хотя, если говорить откровенно, это недоразумение и границей-то не назовешь – небольшой ручеек, берущий исток из Смертоносной Горной Реки, которая вот уже пять лет как заросла хвощем. Неопытные бойцы, граждане княжества не знали, против кого они сражаются, во славу кого складывают голову, а, уж тем более, с какой целью все это происходит….
…с того момента, как Великий князь Всеслав принял решение использовать в качестве резервной силы жителей мирных, отдаленных от очага военных действий, районов, минуло уже более семи лет. Никакая поддержка не помогла Радамилской армии одержать победу над Мангулами. Измученный непрекращающимися боями, кровавыми стычками и безжалостными нападениями, народ Вильгерда, к чьим стенам неминуемо приближалась вражеская сила, покорно ждал решения Богов, кажется, давно покинувших эти земли…
Мангулы …. Человек, однажды увидевший этих созданий, больше никогда в своей жизни не сможет отделаться от жутких кошмаров, подобных тем, что посещают виновных в чьей-то смерти грешников, под покровом слепой ночи. Было время, когда ими пугали малых детей. Но настала та пора, когда каждый малыш в каждой деревушки Радамила, знает, как выглядят эти твари. Дикие животные, не подвластные эмоциям. Зверье, наслаждающееся предсмертными криками, мольбами о пощаде, упивающееся кровью невинных, струящейся по глади клинка. Глаза этих существ звериные, никто еще не видел, чтобы их глазное яблоко было иного цвета, нежели кровавого, на фоне которого выделяется лишь расширяющийся зрачок. Они походят на людей, о, да. Но внутри их тела, там, глубоко под кожей, мышцами и костями, нет самого главного, что выделяет человеческую расу – пульсирующего горячей кровью сердца. Они не смотрят, кого убивают, не спрашивают, зачем. Их оружие настолько пропитано ненавистью к людям, что разрезает тела жертв, как мягкое масло. Никаких законов морали по отношению к людям. Строгое подчинение лишь Командиру армии. Никакой пощады. Не отступать.
Они пришли на земли людей почти полвека назад. Это было племя «варваров», истинных убийц, идеальных наемников. Вызывающие интерес жителей близлежащих деревень, Мангулы, сперва державшие стойкий нейтралитет, стали выражать агрессию, нежелание контактировать с людьми. Потом в тех местах стали пропадать молодые незамужние девушки. Одна за другой. Но их тела не находили. Как только люди смекнули, кто виновен в их бедах, Мангулы подняли оружие. Они как будто ждали. Желали первого повода. Устремив свой взгляд на южные территории, Великий князь не заметил «подмогу» врагов, устремившуюся на запад…
С того времени территория, занимаемая людьми, сократилась вдвое. Многократные победы Мангулов сотрясали земли Радамила, заставляя ее становиться на колени. Из той небольшой доли земли, оставшейся у людей, почти половина отказалась занятой болотами и хвойными лесами.
…Луна этим вечером была особенно ослепительна, маняща и чарующа. Она затуманивала разум, заставляла уходить от реальности. Ее яркие лучи ласкали улицы Вильгерда, неминуемо упираясь в окна большого деревянного дома, практически не отличающегося от прочих городских строений. В окнах дома княжеского наместника не горели свечи, мягкий полумрак опоясывал едва заметный силуэт девушки, сидящей на широком холодном подоконнике. Кончиками бледных пальцев она обводила вторгнувшиеся в ее обитель, неосязаемые лучи небесной правительницы ночи. Ее большие заплаканные глаза внимательно следили за гипнотическим танцем пылинок, - упивающихся энергией полуночи. Девушка едва дышала, боясь спугнуть нечаянных гостей, укрывших ее пологом дурмана. Луна всегда сводила ее с ума. С самого детства.
Непослушный локон выбился из связанной лентой волнистой копны каштановых волос, но остался незамеченным. Девушка продолжала ласкать тонкими пальцами хрупкий свет, будто боясь, что это жидкое золото прольется на грешную землю, недостойную его внимания. А с другой стороны, за этим большим надежным окном, беспощадный дождь продолжал свою погребальную прелюдию. Он уже никого не удивлял. Но продержись такая погода еще день-другой, и гнилостные болота разольются на тысячи километров. Вот тогда уже, наконец, можно будет сказать, что Вильгерд обречен…
Непроницаемая туча жестоко скрыла за собой лунное сияние, погружая улицы во мрак. Сквозняк, вызванный резким потоком дождевого ветра, заставил Велесу судорожно вздохнуть, выплывая из омута безопасной неги. Ее ресницы дрогнули, пытаясь скрыть капельки горьких слезинок, отчаянно пытавшихся сорваться. Девушка тяжело выдохнула, откидываясь на белесый косяк окна. Сейчас, без одурманивающего лунного света, она казалась особенно измученной, болезненно уставшей. Ее веки опустились, скрывая изумрудно-зеленые глаза, мгновенно отозвавшиеся острой судорогой переутомления.
С тех пор, как Велесу заставили отказаться от поездки по «дружественным» странам, прошло уже три месяца. Три месяца с тех пор, как она окончила «вольную» практику магических искусств. Три месяца, с тех пор, как она вернулась домой, в княжество Вильгерд. Три чертовых месяца, с тех пор, как Мельх приказал ей остаться в городе.
Одной. Без твердой поддержки. Без отца, без брата.
Одной. Наблюдать за тем, как день ото дня, мать тихо сохнет, немо умирает, не в силах даже высказать свою боль.
Одной. Здесь. На погибающей земле, где каждый прохожий заглядывает тебе в глаза, в попытке найти там ответ. А ответа нет. Здесь никто не знает, что будет завтра.
Одной. Одной. Одной.
-Хватит! - Девушка резко подалась вперед и, зашипев от переполняющих ее эмоций, со всей оставшейся силы, ударила кулаком по оконному стеклу.
Противный звон прорезал помещение, распарывая чрево упоительной тишине. На подоконник, усеянный десятками блестящих осколков, хлынули ледяные капли дождя, будто знавшего заранее о том, что его впустят внутрь. И он ждал.
В ноздри ударил резкий запах озона, мгновенно одурманив больную голову. Велеса судорожно выдохнула, чуть подрагивая всем телом. Нервно облизав губы, она открыла глаза и устремила их на мелко трясущуюся руку; временное онемение неминуемо спадало, по всей кисти, направляясь вверх, лавой разливался покалывающий жар, одновременно отдающийся и в кончиках побелевших пальцев. На перебитых костяшках треснула кожа, выпуская из-под мягкого эпителия светло-алую кровь. Девушка размяла пальцы, неприятно хрустевшие при сгибании. Она легко соскользнула с подоконника, лишь коротко «охнув», приземлившись на носочки.
«Будет синяк», - единственная мысль, нечетко отразившаяся в ее сознании.
Велеса еще раз кинула взгляд на окно, пол под которым уже был обильно залит дождевой водой. Не обнаружив в сей картине ничего примечательного, девушка развернулась и двинулась по коридору, освещаемому лишь несколькими старыми засаленными канделябрами, свет от которых дурманил и кружил голову. Повинуясь неприметному повороту, девушка оказалась на широкой дубовой лестнице, ведущей в главную залу.
Окно, которое разбила Велеса, чуть завибрировало и зазвенело. Все, даже самые мельчайшие осколки, беспорядочно покоящиеся на полу, собирались в правильную мозаику, восстанавливая разбитый участок; перед осколками к окну летела вся успевшая залиться дождевая вода, - создавалось впечатление, что ее смерчем засасывает обратно.
Через несколько секунд, в комнате вновь было сухо. Окно, как ни в чем не бывало, активно преграждало путь новым каплям. Из-за плотных туч вышла яркая луна.
Лестница была добротная, старая, покрытая специальным воском. Единственный ее недостаток состоял в критической непрогреваемости: насколько бы в доме ни было тепло, поход вверх означал верное онемение конечностей. И еще по ней было неприятно ходить босиком, - восковая поверхность заставляла ступни прилипать и мерзко хлюпать при движении. Никакие ковры здесь не помогали, ведь лестница ко всему прочему была еще и неимоверно скользкой, а, соответственно, наличие ткани на ней, повысило бы риск травмоопасности. Так и жили. Но она, хотя бы, не скрипела, как эти чертовы половицы…
Да, половицы. Велеса переступила через последнюю ступеньку, мягко ставя босую ножку на деревянный пол. Можно было не бояться пыли или осколков, ведь княгиня Вельграда всегда была особо щепетильна в отношении чистоты дома. Особенно, когда оставалась одна.
В главной зале темно и жарко. Камин мерно потрескивает, но одного его явно не хватает для освещения огромной комнаты.
Канделябры не горели. Их уже давно никто не зажигал, не было надобности. Девушка неспешно, уверенно шла по слабоосвещенному помещению, усиленно скрепя половицами. Чертово деревце… чертова погода… Чертов…
- Вела, дорогая, это ты?... Конечно, ты, кто же еще может быть в этом пустынном доме… Милая, подойди, пожалуйста, мне нужна твоя помощь.
Девушка чуть улыбнулась. Впереди, шагах в семи от нее, был хорошо виден яркий поток света, исходивший из небольшой комнатки, прилегающий к залу. Это «черновая» кухня, использовавшаяся княжеской семьей в те моменты, когда в доме не было гостей, а готовить нужно было не много. Сейчас она постоянно была в действии, ведь гостей это здание не видывало уже более года. Более года…
- Мам… Ты звала? -
Велеса тихо, еле касаясь пола аккуратными ступнями, приблизилась к дверному проему. Яркий свет неприятно ударил по уставшим глазам, заставляя веки дрогнуть, а курносый носик – наморщиться. Остановившись в проеме и выставив ладонь на уровне глаз, девушка небрежно оперлась на грубый косяк двери.
Взгляд. Мягкий, нарочито безмятежный и ласковый, он внимательно наблюдал за действиями, происходившими в комнате, текущими неторопливо и как-то несвойственно размеренно. Настолько внимательно, что в памяти откладывалось каждое движение, каждый незаметный кадр. Глаза Велесы чуть прикрылись, выражение лица сейчас приравнивалось скорее не к усталости, а к чему-то запредельному, живущему в параллельной реальности.
- Я испекла яблочный пирог. Точно такой же, как раньше. Помнишь, каждое равноденствие мы пекли пироги, праздновали Урожай. А вы с Мельхом бегали вокруг меня и воровали засахаренные яблоки. Такие маленькие, в рябиновом кадке. Я тогда так боялась, что вы вырастите. Что сказать, - молодые матери глупы…
У нее очень красивые глаза. Насыщенно-синие, глубокие, манящие. Сплошную пиленую цвета разрывают тончайшие золотые «ниточки», а саму радужку опоясывает иссиня-черный ореол. Яркие, подчеркнутые глаза, обрамленные пышными длинными ресницами. Мимические морщинки – «смешки» почти не заметны, их можно обнаружить лишь долго всматриваясь в это прекрасное, самое родное и близкое лицо. Она и вправду чрезвычайно привлекательна, свежа и молода, на вид – не более тридцати лет. Пропорциональное лицо, чуть круглое, но с впалыми щеками. Тонкий слегка удлиненный нос, полные губы, аккуратный остренький подбородок. Элегантно изогнутые брови «вразлет», белоснежная чистая кожа, жемчужные зубы. Длинные прямые черные волосы, всегда аккуратно уложенные в косу, доходили почти до колен. Она прекрасна. Да, так многие думали о княгине Вильгерда. О Лоредане. Многие…
- Вель? Ты чего… - Женщина оторвалась от раскатывания теста по поверхности стола, заметив на себе внимательный взгляд. Глаза наблюдающей девушки остекленели, она стояла в дверях, недвижимо. Кое-где на тонком белоснежном платье виднелись небольшие пятна крови. – Дорогая, что случилось? Где ты поранилась? Дай-ка я…
- Все хорошо, мам. – Бледные губы дрогнули, вырывая слова на выдохе. Бархатистый голос осел, а горло говорящей пересохло. Но она стояла спокойно и не было ни одного намека на то, что эта особа начнет рыдать. – Это царапина. Спасибо за пирог, мам. Но… тебе бы отдохнуть.
Женщина, успевшая за долю секунды подбежать Велесе, немного расслабилась и выдохнула. Ее плечи мягко опустились. Лоредана сбросила с губ глупую наигранную улыбку и отвела глаза. Сделав несколько шагов в сторону, она села на небольшой грубый табурет, встряхнула головой, откидывая с лица выбившиеся из прически локоны. Кое-где на ее лице виднелось напыление муки.
- Я не могу спать, дорогая. Уже давно. Знаешь, когда я закрываю глаза и падаю в пропасть первого дрема, я слышу крики, стоны умирающих воинов. Наших соседских мальчишек, ушедших на верную смерть. Знаю, что не права, но виню себя. Только себя. – женщина устало вздохнула и закрыла лицо ладонями. Костяшки ее рук побледнели, а тонкие, перемазанные в тесте пальцы, слегка подрагивали от напряжения. Но она не плакала. Она просто не могла этого сделать. Позволить дочери увидеть, насколько слаба и беззащитна ее мать. Насколько мала надежда победить в этой схватке.
Велеса молчала. Она и вправду не знала, что сказать.

Между нашими семьями нет никакой войны,
У нас все проще- друг другу мы не суждены.
Я давно не замечаю, что на улице кончается лето,
Нет, ты- Ромео, только я не твоя Джульетта.
Кричу громким, визжащим, пронзительным,
Ты всегда был моим горем, таким упоительным.
Мальчик, лицо которого просит портрета,
Да - он Ромео, только вот я не Джульетта.
Рисую яркими, масляными, линиями острыми.
Рву холст, я рисовать и не умею вовсе.
Сочиняю пустые ненужные куплеты,
Для Ромео, но не от Джульетты.
Люблю до боли, до отчаяния и кровопотерь,
Я могу ради него умереть, не хочешь - не верь.
Без него мне нет в жизни света,
Он - Ромео, жаль, что я не Джульетта.

«Ты её видишь…?»
- Марина, девочка моя, просыпайся, - мама аккуратно трясла меня за плечо. Она стянула одеяло, когда я ещё спала, но видя, что это не помогает, приступила к более радикальным мерам. Ярко синяя в голубую полоску шторка моего окна была отдернута и сквозь белый тюль били солнечные лучи. Один из них упал мне на лицо, и я недовольно поморщившись, лениво открыла глаза. Моя мама счастливо улыбнулась, но тут, же посерьезнев, с укоризною сказала:
- Ты опоздаешь в школу, если будешь продолжать лениться. Вставай, завтрак ждет тебя на столе, - слова хоть и выражали крайнее недовольство, были сказаны с нежностью.
Я нехотя поднялась с кровати и сонно потянувшись, зевнула. В зеркало, стоявшее рядом с моей кроватью, заглядывать решительно не хотелось. Но переборов себя я встала и подошла к нему. Из него на меня вытаращив большие зеленые глаза, смотрела девочка лет 11, ее русые волосы были растрепаны, и в данный момент, очень напоминали небольшой стог соломы. Щёки покраснели, пижама после неспокойного сна смялась. Я улыбнулась своему отражению и поспешно отошла от зеркала. Скинув с себя пижаму, потянула руки к висевшему на спинке стула школьному костюму. Это был обычный классический строгий костюм, темного коричневого цвета, состоявший из недлинной юбки в складку и пиджака на пуговицах. Белая, с бахромой блузка, висела тут же рядом. Мне она определенно не нравилась. Но ссориться с мамой из-за неё тоже не хотелось, поэтому натянув школьную одежду я, схватив рюкзак, побежала на кухню.

В общем, утро началось очень даже неплохо, в школе первый урок прошёл спокойно. Но вот на втором, неподготовленная домашняя работа по литературе, дала о себе знать.
Урок по ненавистному мне чтению проходил у нас в старом кабинете рисования. В этой комнате всегда была душно, и сильно пахло масляными красками, запах которых даже после усилий многих учителей, выветрить не удалось. Стены, как это ни глупо смотрелось, были обклеены светло – голубыми обоями. Вела этот урок Елена Андреевна, женщина лет 35, с коротко постриженными каштановыми волосами и большими в толстой роговой оправе очками, наша классная руководительница. По звонку все как обычно собрались возле двери, ожидая появления учителя, который, кстати, не заставил себя долго ждать. Шумно завалившись в кабинет, ученики начали рассаживаться по своим местам. Я, протолкнувшись сквозь своих одноклассников, прошла к задней парте, и кинула рюкзак на стол. Сидеть сегодня мне было предназначено одной, так как моя соседка по парте заболела гриппом, и, судя по слухам, ходившим по классу, ее появления в школе можно было не ожидать до конца второй четверти. Поэтому грустно улыбнувшись, я села на стул, собирая разделить свое одиночество с учебником по литературе и портретом, с изображенным на нем художником Шишкиным, который угрюмо смотрел на меня со стены.
- Класс, успокоились, начнём урок! – громкий голос Елены Андреевны, заставил замолчать даже самых больших любителей поболтать. Я, покорно сложив ручки, приготовилась отсидеть ещё один, по моему мнению, нудный и скучный урок. Но следующие слова, заставили меня вздрогнуть:
- Марина Карпова, к доске. Отвечать домашнее задание, – все глаза в классе, а их было не мало, обернулись ко мне. Я, жутко покраснев, поднялась и направилась к учительскому столу, по дороге лихорадочно пытаясь вспомнить, что нам задавали. Руки, как и всегда, когда я начинала волноваться, вспотели. Но в голову, не смотря на все мои усилия, как назло ничего не приходило.
Передумывая все возможные варианты ответа, я не заметила, как очутилась на нужном месте.
- Ну, я слушаю тебя, Марина.. – голос Елены Андреевны прозвучал, как-то подозрительно, словно она знала, что сейчас творится в моей голове.
- Я, - мой голос вздрогнул, с какой радостью я провалилась бы сейчас сквозь землю, но вместо этого я устойчиво продолжала стоять на ногах, - я не…
-Да, не готова она! – крикнул кто-то с места, и моя шея так же, как и щёки приобрели багровый оттенок, я кинула разъярённый взгляд на подавшего голос, им оказался Вася Серов. Высокий блондин с голубыми глазами, который мне так нравился. Расстроившись ещё больше, я начала разглядывать носки своих черных туфель. Вы скажете, что в этом таково страшного? Подумаешь один раз получить двойку, ничего, до свадьбы забудется. Но мне это, казалось, концом света. Я представила огорченное лицо мамы, когда ей позвонит из школы Елена Андреевна, а она уж это непременно сделает, для неё двойка у хорошиста была подобна удару в спину, чем она все время нас попрекает.
- Ты готова к уроку, Карпова? – раздраженный голос, учительницы, вывел меня из моих размышлений.
- Нет, Елена Андреевна.
- Садись, два! - эти слова прозвучали для меня словно приговор к смерти. «И почему я все воспринимаю так близко к сердцу?» - думала я, возвращаясь к своему месту. Подумаешь, двойка. Вон, Семенов, их каждый день по несколько штук получает и ничего. «Сравнила, - заговорил голос разума, - Семенов двоечник, а ты хорошистка. Для тебя двойка – это стыд и срам». Не покидаемая такими мыслями я просидела все оставшееся время, и не заметила, как прозвенел звонок. Ученики зашумели, и я, омраченная начала собирать свой рюкзак. Быстро выбежав из класса, мои одноклассники, оставили меня наедине с моим на этот день, злейшим врагом. Закинув сумку на плечо, я тихо прошествовала мимо учительского стола к двери, как вдруг услышала, ещё больше огорчившую меня фразу:
- Карпова, после уроков ты останешься убирать класс, вместе с Семеновым. Это будет своего рода наказание для тебя.
- Хорошо, Елена Андреевна, - мой голос прозвучал тихо и неуверенно, сказав это, я вышла из класса.

Следующие уроки, прошли хорошо. На истории я получила пять, за самостоятельную, которую мы писали на прошлом занятие. Никто не кривлялся и не напоминал мне о моей неудаче. Только Семенов, с которым сегодня после уроков мне придется, заговорить первый раз за всю четверть, не сводил с меня глаз, после произошедшего на литературе, пожирая меня незнакомым и каким-то странным взглядом.

Прозвенел звонок, закончился последний урок – математика. Я нехотя собрала рюкзак и уже собралась выходить из класса, как чья-то рука тронула меня за плечо. Обернувшись, я недовольно спросила:
- Что тебе? – на моё удивление, Дима Семенов, неожиданно покраснел, и тихо проговорил в ответ:
- Мы же вместе убираем, вот я…и подошёл.., - вспомнив о неприятной обязанности поджидавшей меня, я скисла ещё больше.
- Ну, тогда пошли, - попытка сделать, голос более дружелюбным не удалась. Я, не обернувшись на моего одноклассника, зашагала по проходу между партами, погруженная в свои мысли. С каких пор я стала такая раздражительная? Что он мне сделал такого, что я ему нагрубила? «Извинись, - сетовал голос разума».
Кабинет литературы, а по совместительству, и кабинет, закрепленный за нашим, 5 «Б» классом, находился в противоположной стороне школы, от комнаты в которой у нас проходила математика.
Рюкзак, тот и дело сползал с моего плеча и я раздраженно его подтягивала. В один из таких моментов, ремешок не выдержал и лопнул, сумка с шумом упала на пол. «Только этого мне ещё не хватало», - подумала я, опускаясь на колени, чтобы подобрать рюкзак и учебник, зловредной литературы выпавший из неё. Но меня опередили чьи-то ловкие руки, подняв глаза, я увидела Диму Семенова, про которого я уже совершенно забыла, в правой руке он держал мой рюкзак, а левой неуверенно сжимал учебник в синей обложке.
- Спасибо, - смущенно проговорила я, чувствуя, как легкий румянец заливает мои щеки. Я забрала у него свои вещи и засунула учебник в сумку. Дима, смотрел на меня своими большими карими глазами, от этого взгляда мне становилось, как-то не по себе и поэтому я постаралась быстро отвернуться в сторону. Попытавшись мило улыбнуться, я, уткнув глаза в пол, возобновила движение. Мой товарищ по несчастью, шел рядом, изредка посматривая на меня из-за своей длинной черной челки. А голос моего разума, после этого не большего инцидента начал ещё более интенсивно требовать своего: «Извинись, извинись, извинись» - эта фраза крутилась у меня в голове без остановки, и как я не старалась думать о чем-то другом, она не исчезала из моих мыслей. Из моего обычного задумчивого состояние меня вывели слова, Димы, прозвучавшие как-то необычно, по-деловому:
- Пришли.… Давай я за шваброй, а ты пока подметешь? – не дождавшись ответа, он залетел в кабинет, кинул рюкзак на парту и побежал в уборную. Я последовала его примеру, но только отчасти, кинула сумку и, взявшись за веник, который наши учителя привыкли прятать подальше, в страхе за целость этого орудия для уборки, начала подметать доски пола. Кое-где красновато-коричневая половая краска уже слезла, а местами пол смотрелся очень даже неплохо, но вот мусора было много, и так было постоянно. Так как в этом кабинете учились только старшеклассники, а после них, уборка была мучительным трудом.
- Привет, - холодок пробежал по моей спине, голос прозвучал почти над самым моим ухом. Я резко распрямилась в поисках источника звука, но вокруг никого не было. «Послышится же такое», - подумала я. И, улыбнувшись самой себе, незамедлительно продолжила подметать. Осталось совсем немного, - прикинула я, окинув взглядом класс. И желая поскорее закончить, замахала веником быстрее.
- Я знаю, ты меня слышишь, - на этот раз, глаза мои округлились и я, отбросив веник в сторону, вылетела из класса, чуть не сбив при этом Диму, возвращавшегося со шваброй и ведром воды. Вода расплескалась на пол.
- Карпова, ты, что с ума сошла? – голос его прозвучал так громко и неожиданно, что я вздрогнула и очнулась от наваждения панического страха.
- Нет, я это…извини,…в общем…
Почему ты ему не сказала? – твердил разум, - Почему?
- Потому что он сочтёт меня сумасшедшей, - ответила я очень тихо на свой вопрос.
- Ты что-то сказала? – услышала я вновь обрекший привычное спокойствие голос Семенова.
Я отрицательно покачала головой, поймав при этом на себе, его подозрительный взгляд. Не смело зайдя, в класс, я подняла откинутый мной в сторону веник и, взглянув на кучку мусора у своих ног, и на Диму выжимавшего серую половую тряпку, кажется в прошлом служившую, кому-то футболкой, сказала:
- Я, пожалуй, схожу за совком….
И тут же выбежала из кабинета. Уборная была всего лишь в нескольких метрах от комнаты литературы, но я специально растягивала время, еле передвигая ногами, не желая возвращаться в класс. Что это было? Я не могла даже представить себе. Скорее всего, моё больное воображение разыгралось не на шутку. Вот и всё. Так я шла и убеждала себя, пока не заметила впереди табличку с надписью «Подсобка». Странно, раньше её здесь не было. Дрожь опять пробрала мое тело:
- Да, Марина, - констатировала я самой себе, - кажется, Дима прав, ты действительно сошла с ума. Ну, или, по крайней мере, начинаешь сходить.
Открыв дверь подсобки, или же, уборной, как называло её большинство учащихся в этой школе, я оглядела помещение. Пол был заставлен всякими инструментами для работы, начиная с тяпок и заканчивая, желтым совком с длинной черной ручкой, который мне и был нужен. Шагнув за порог, я вытащила совок из под кучи наваленных на него, в основном поломанных грабель, и закрыла дверь. Теперь предстояло вернуться в кабинет литературы, что хотелось сделать мне меньше всего.
Но переборов себя я уверенно зашагала в обратную сторону и в доли секунды добралась до нужного места. По началу, я не совсем поняла, что происходит. Дима, стоял посреди класса, и тихо что-то кому-то говорил. Да, да, тот самый Димка Семенов, наш двоечник. Я зашла в кабинет и, отложив совок в сторону, подошла к нему ближе, наконец, разобрав слова, которые он произносил. Всё это напомнило мне диалог, за тем исключением, что второго собеседника никто не видел.
- А кто ты?
- Я ничто…
- Но как такое может быть?
- Не знаю, но я существую, я вижу тебя и её, - Дима обернулся, вытаращив свои испуганные глаза на меня, и тут, же спросил:
- Ты её видишь?
Я отрицательно покачало головой, тут же сообразив, что голос, который с нами разговаривал, действительно принадлежал маленькой девочке.
- Но вы меня не видите… - это фраза, прозвучала так печально, как будто бы существо, произносившее её, готово было вот-вот заплакать. Дима, отошел в сторону после этих слов, я почувствовала, как его холодная рука, коснулась моей. Он дрожал, значит, он тоже боится, и под этой маской спокойствия кроится страх. Не веря своим ушам, я вдруг тихо спросила:
- А как ты здесь оказалась? – несколько минут молчания, показались мне вечностью, но вот «она» все, же заговорила:
- Я не помню, просто….здесь и всё…не помню…
- Всё это очень странно, и не реально, - услышала я за свой спиной голос Семенова.
- И что же нам теперь делать? - попыталась продолжить я разговор.
- А ничего не надо делать, - прошептал Димка, - заберем рюкзаки и смотаем отсюда.
- Не оставляйте меня одну…. – прошептал жалобный голос.
- Нет, Семенов, напрягай мозги. Просто так уйти не вариант, - набравшись какой-то больной самоуверенности, возразила я.
- Можно, мы-то здесь причём? Чем мы ей поможем?
- Не знаю, - впервые жизни я не знала, что ответить, Дима, загнал меня в тупик. Какая-то часть меня действительно хотела бежать от сюда, куда глаза глядят, но вторая твердо настаивала на обратном. Я сжала, вспотевшие руки в кулаки, и тихо произнесла:
- Тебе нужно уходить отсюда…
- Не могу…я не знаю, как…
Мозг, казалось, сейчас лопнет от навалившейся на него информации.
- Расскажи нам о себе, - это неожиданное предложение со стороны Семенова, прозвучало так гулко в тишине наполнявшей комнату, что я невольно задумалась о том слышит ли нас кто-нибудь. Но ответ пришел тут же, шёл урок, и скорее всего все, сейчас удобно расположившись на желтых лакированных стульчиках, слушают монотонные речи учителей о безударных гласных и вычислениях дробей. Дрожь пробежала по моему телу, когда «она» вновь, после недолго молчания, заговорила. Голос её звучал неуверенно, но громко:
- Меня зовут Катя… - услышав такое простое старое и всем известное имя, я издала истерический смешок, кажется, нервы начинали сдавать, нарвавшись тем самым на неодобрительный взгляд Димы. Существо, невозмутимо продолжило:
- Мне 6 лет…я хочу домой… - вдруг услышали мы плач.
- А где ты живёшь? – хладнокровности Семенова я могла только завидовать.
- Я не знаю…не помню…я хочу к маме!! – кажется, наш невидимка, в этот момент плакал навзрыд. Хотя всхлипов мы больше не слышали. Вновь повисла звенящая тишина. Дима посмотрел на меня каким-то непонятным озабоченным взглядом. Только сейчас я пожалела, что не согласилась с ним, когда он предложил убираться отсюда. Но было поздно, вся эта история с каждым мгновением, казалось всё невероятнее. Может, это сон – эта мысль пришла так внезапно, но произошедшее следом отбросило её в сторону.
- Ой…- этот возглас был подобен грому среди ясного неба, мы с Димкой вздрогнули и вжались в стену, - что-то происходит….
Яркая вспышка осветила весь кабинет.
- Семенов! Карпова! Что вы здесь вытворяете? Вы, почему на полу? – голос Елены Андреевны, с каждой секундой становился всё яростнее. Я огляделась, не понимая, что произошло. Дима сидел рядом со мной и потирал ушибленную руку. Поднявшись на ноги, я, заикаясь, начала отвечать:
- Мы, понимаете, тут…а она…
- Кто она? Карпова, выражайся яснее! Тут кроме вас двоих и меня никого нет, - Елена Андреевна, казалось, сейчас вскипит. Щеки у неё покраснели, такой яростной я её ещё ни разу в жизни не видела. Но тут Димка, пришёл мне на помощь, поднимая швабру, обмотанную уже подсохшей тряпкой, он серьёзным спокойным голосом сказал:
- Простите нас, Елена Андреевна. Мы сейчас же всё уберём…
- Да уж извольте… - учительница смягчилась, и я радостно улыбнулась, - Не радуйтесь раньше времени, Карпова. Вашей маме я позвонила и она, я Вам, скажу, очень недовольна. Надеюсь, когда вы придете домой, она с Вами серьезно поговорит.
Закончив свою речь, наша классная, гордо держа голову и довольная собой, вышла из кабинета.

- Извини, - смущенно и тихо проговорила я, когда мы с Димой уже выходили из здания школы.
- За что? – недоуменно спросил он.
Ещё больше покраснев, я ответила:
- За то, что тогда нагрубила,…извини…
Он улыбнулся.
- Тебя проводить?
Я кивнула.

Так странно. Но утром я поднялась ровно по будильнику, быстро оделась. И распахнув дверь комнаты, чуть не сбила удивленную маму, которая поднималась по лестнице, готовая приступить к своему обычному утреннему занятию – борьбе с ленивой соней, её дочерью.
- Пока, мам! – крикнула я на ходу.
- А как же…. – конец этой фразы, я уже не услышала, слетев пулей по лестнице, я выбежала из подъезда.
Солнце ярко светило, ни одной тучки. Погода была просто замечательная. Подходя к школьному двору, я глубоко вздохнула, прежде чем зайти в здание. Но как только переступила порог, не замедляя ход, ни на шаг направилась, в конец коридора наполненного галдящими школьниками, к кабинету литературы. Мысли в голове превратились в кашу, но чувство чего-то необычного, какого-то чуда не покидало меня. Я и не заметила, как добежала до пункта назначения. На моё счастья дверь была приоткрыта. Но зайдя внутрь, я удивленно открыла глаза. Дима Семенов, сидел на парте и задумчиво оглядывал кабинет, заметив меня, он тихо спросил:
- Ты её видишь? – этот вопрос меня немного ошарашил, но мгновение спустя я всё поняла.
И отрицательно качнув головой, услышала разочарованный вздох Семенова:
- Я тоже.
Это торжественное ощущение чего-то необычного, испарилось так, как будто его никогда и не было. Грустная улыбка озарила моё лицо. Медленно передвигая ногами я подошла к столу, на котором сидел мой одноклассник и тихим надтреснутым голос задала вопрос, который в данную минут, пожалуй, волновал меня больше всего:
- Как думаешь, мы её ещё встретим?
Семенов молча, повернул голову к окну и пожал плечами.
- Не знаю, - вдруг неожиданно прошептал он.
Тут прозвенел звонок. Мы с Димкой оба разочарованные, отправились на урок.

В это время в кабинете литературы, где в углу всё ещё стоит тот самый желтый обтрепанный веник, раздался жалобный плач маленькой девочки.

Если больно – то значит, жив,
Если плачут – то буду мёртв…
Но покамест земля бежит,
Не пугает меня и чёрт:

Если верю – то, в общем, лгу,
Если знаю – то, значит, прав…
И не важно в каком веку
Отменили такой устав.

Если лоб раздолбил о лёд
И о камень сточил ножи,
То покамест земля идёт
Моё время ещё бежит.