А на руках осколки льда,
и тают медленно они.
А жизнь - игра, а жизнь - вода.
И тает, как кусочки льда.

Фирс смял лист, перепачканный разводами от акварели, и, прицелясь, бросил его в пластмассовую корзину для мусора, стоявшую недалеко от его рабочего стола. Раздраженно посмотрев на настольную лампу, он прикусил нижнюю губу и задумался.
Нервозность особенно едко одолевала его последние пять дней. Длинные пальцы светлых рук, сжимая карандаш, победно выводили линии и штрихи на белой поверхности до тех пор, пока не случался какой-либо недочет в виде неровности, скоса, испачканности и прочих легко поправимых недостатков. Баланс уравновешенности резко пошатывался, разлетался, и Фирс комкал рисунок и отправлял его в корзину для мусора, словно баскетбольный мяч в кольцо. Руки начинали ощутимо подрагивать, возникало желание что-нибудь порвать, разбить, испортить, сорваться на ком-нибудь, недоставало чувства удовлетворения, утешения, покоя.
Фирс сделал глубокий вдох и выключил настольную лампу. Не вставая со стула, одним лишь небрежным вытягиванием руки он открыл не зашторенное окно и постарался вновь взять себя в руки, успокаиваясь под слабым напором ночного ветра и запаха. Сразу же пришла мысль о недавно приобретенной привычке, и Фирс, порывшись в карманах домашних трико, достал полупустую пачку сигарет.
Оранжево-красный огонек своим ореолом осветил красивое и уставшее лицо Фирса. В его черных глазах на миг отразился язычок пламени и тут же погас.
Фирс жил на последнем этаже девятиэтажного дома, поэтому, сидя на стуле и положив ноги на сабвуфер, находящийся у него под столом, он не мог увидеть в окне ничего, кроме черного неба.
Мыслей не было - был только приятно колющий легкие сигаретный дым, прохладный ветер и чернота напротив, смотревшая на него с печальной скорбью. Фирс чувствовал, что скоро эта темнота и неизвестность проглотят его с такой же жадностью и упоением, с которой он сейчас сам глотал никотин.
Напряженную тишину рассекла громкая вибрация телефона, лежавшего на столе.
Фирс дотянулся до мобильника, нажал кнопку приема и, зажав устройство между ухом и плечом, молча обратил взгляд к небу. С того конца тут же послышалась негромкая музыка, переливающаяся линия разных голосов, и только спустя несколько долгих секунд заговорили именно с ним:
- Фирс, я сейчас заеду к тебе. Ты спать не собираешься еще?
Фирс, сделав последнюю, глубокую затяжку, выбросил окурок в окно, невольно вспомнив бросок бумажного «мяча» в корзину.
- Чего молчишь? – спокойно поинтересовался Эштон. – Я заеду?
- Валяй.
- Ликер будешь? – уже теплее спросил знакомый голос. – Какой обычно?
- Буду.
И, нажав на сброс, отрезав чужую реальность и звуки от себя, Фирс почувствовал внезапный укол одиночества.
Лениво поднявшись со стула, он потянулся, подложил под оконную раму затертую старую книжку, чтобы окно не закрывалось, и шаркающими шагами прошел на кухню, где и бездумно просидел всё то время до приезда Эштона.
- Выглядишь, как минимум, хреново, - поприветствовал его прибывший парень с рыже-коричневыми волосами.
- Ага.
Эштон, прикрыв за собой дверь, тихо выругался:
- Черт ногу сломит. Зачем свет везде выключать?
- Не нравится – иди на хуй, я не держу, - беззлобно отозвался Фирс, проходя в спальню.
Гость беспрепятственно прошел следом за ним и, остановившись у окна, стал рассматривать хозяина квартиры. Фирс был невысок ростом, с темными коричневыми волосами, небрежно растрепанными, словно от ветра, глаза юноши были карие, почти черные, длинные ресницы придавали мальчишке женственный шарм, а большой рот, делавший его светлое лицо немного нелепым, снова был занят сигаретой. Под глазами на отчетливо белой коже виднелись темные круги, особо выделялись скулы, а челка разной длины отчасти скрывала бесконечную усталость в глазах.
- Фирс… Бросай, а? – с проникновенной жалостью обратился к нему Эштон. Положив теплую руку на синеватую в темноте щеку, он большим пальцем с нежностью провел по гладкой коже.
Фирс только прикрыл глаза и не ответил, но попыток отстраниться не предпринял, оставаясь стоять рядом и позволяя заботливой руке касаться себя.
- Ты же на глазах умираешь… Посмотри на себя, одни кости.
- Приехал лечить меня своими лекциями? – довольно грубо ответил Фирс и в знак своего недовольства отошел от Эштона к другой стороне стола, той, что дальняя от окна. – Ликер привез?
- Да.
- Давай.
Эштон с минуту стоял молча, а потом сказал:
- Я собрал деньги на твоё лечение, Фирс. Давай займемся этим? Тебе ведь не всё равно на свою жизнь. И я знаю, что эту дрянь ты сам стараешься не принимать.
- Да что ты знаешь! – разозлился Фирс и с силой ударил кулаком по столу.
Стеклянные банки с кистями и карандашами неприятно звякнули.
- Ты же пытаешься держаться, - настаивал на своем Эштон, игнорируя заведенность собеседника.- Сколько ты уже не употреблял это?
Фирс зло молчал, агрессивно настроенным зверем глядя гостю в глаза. Ему не нравилось то, что Эштон снова поднял тему его проклятой зависимости от наркотических препаратов, снова старался вклиниться в его жизнь, говорил какие-то странные вещи, словно всё так легко и просто!
- Фирс, - мягко позвал Эштон. – Я не вру. Ты же знаешь, насколько современные наркологи продвинули свою медицину. И ты ведь сам этого хочешь…
- Ты меня не знаешь настолько хорошо, чтобы судить чего я хочу, а чего – нет, – Фирс развел руками и посмотрел на мусорную корзину.
В голове поднялись картинки всех убитых им рисунков, чертежей. Выглядывающие бумажные трупы с печальным укором смотрели на него из своей общей могилы. Они белели на фоне черного пакета, тихо шелестели своими помятыми краями, как крылышками, шелестел от этого пакет; Рисунки медленно раскрывали свои края, медленно воскресали из корзины, шелестя: «Не убивай нас больше, Фирс-с-с. Фирс-с-с. …рс-с-с».
- Фирс! – Эштон схватил парня за плечо и резким движением развернул к себе. – Какого черта?!
- Они… они отомстят мне... – голос Фирса был испуганным, взволнованным. – Мне надо срочно сжечь эту корзину…
- Да не дергайся ты, - с низким шипением попросил Эштон, перекрывая попытки хозяина квартиры отыскать в кармане зажигалку. – Они не тронут. Я ведь тут.
В черных глазах на миг промелькнуло узнавание, затем облегчение.
- Не уходи только, - тихо произнес Фирс и успокоился.
- Не уйду. – Эштон обнял легкое и худощавое тело, с мимолетными мыслями отмечая, что раньше Фирс был более мягким.
Уткнувшись в плечо гостю, Фирс прикрыл глаза и прислушался: трупы в мусорном ведре больше не разговаривали с ним, пакет не шелестел.
Эштон пах успокоением и удовлетворением, он пах приятной ночью и уютом. В один миг вся злость на него прошла, оставив на своем месте странное чувство колющейся нежности. Эштон всегда был рядом: когда, больно, когда трудно, когда горько, когда приятно, когда интересно. Эштон всегда был его опорой. Только он мог так обнять… Обнять так, чтобы вмиг весь мир осветился пусть ломаным, но светом.
- Сколько ты собрал денег, Эш?.. – робко и тихо спросил Фирс.
- Тебе хватит.
Мыслей не было - был о только мнимое спокойствие, прохладный ветер и чернота в окне, смотревшая на него с печальной скорбью. Фирс чувствовал, что скоро эта темнота и неизвестность проглотят его с такой же жадностью и упоением, с которой он сейчас сам глотал оставшуюся жизнь.