Давай исчезнет море,
И я исчезну тоже?
Давай исчезнет солнце?
Пройдёт мороз по коже...

Давай исчезнем вместе?
Убьём всю тишину!
Надень на шею крестик-
Мы начали войну!

Давай исчезнем,милый?
Давай я буду первой...
Возьми меня за руку,
И мы уйдём от нервов...

Автор картинки неизвестен

ярость Перуна, грусть Христа, а кто-то говорит, что это – всего лишь природное явление. Ни одно из этих суждений не правильно! Все задумываются, о том – что такое гроза, но, никто, ни разу не задумывался, о том – кто такая гроза. А ответ прост, гроза – обычная женщина среднего возраста, которая сожалеет о прожитых годах. Она поняла, что ничего не сделала за многие годы, потратила много лет не на того мужчину, поняла что хочет чего-то большего, но всё это слишком поздно. Она впала в депрессию, ей наплевать на всё, лишь бы всё исправить. А исправить уже ничего нельзя, поздно, вот и мечется. Гроза – женщина, которой больше нечего делать, кроме того, как орать, реветь, обвинять. Немного другая история - богиня гроз, она пережила, эти чувства, смерилась, она не успела смириться, когда была человеком, но смогла когда уже стала грозой. Так и появилась новая богиня, повелительница грозы. Теперь она снова смеется, радуется жизни. Но сейчас она осознаёт своё могущество, и её заводит мысль о том, что она может многое изменить, как изменила свою жизнь.
Таким образом, появляются новые боги. Они – люди, которыми овладели какие-то чувства, цели, мысли, они захватили их без остатка, в этом состояние тургора душа растворяется, поглощается. Но тот, у кого сильный дух сможет взять верх в борьбе за свой разум, станет богом и попадёт в город, где живут такие как он, в город богов.
Главное, чтобы люди в них верили, просили у них помощь, подносили им дары, хотя бы в виде доверия. Ведь только вера держит их город. Если исчезнет вера, исчезнет город новых богов и старые боги не смогут справиться в одиночку с множеством миров и наступит конец всего…

- Мама, проснись!
Дым...
Кто-то сжигает
Дом...
Мама, прошу, очнись!
Мама, поспишь потом!
***
- Малыш, обещай мне...
- Что?
- Что не умрешь...
- Мам...
Мам, обещаю, но...
Я им тебя не отдам...
***
- Где твоя мать?
- Мертва.
- Ты сколько лет на войне?
- Три.
- Что ты умеешь, пацан?
- Сейчас покажу - смотри.
***
- Парень, ты их взорвал?
- Я...
- Ты выжил, а еле дышал!
Как?
- Я продержусь, старик.
Я матери.. обещал.

Я говорю ему: "Солнечный, уходи" -
И это почти так же страшно, как снег и боль,
Как из кармана камень достать и бросить его в прибой,
А найти в груди.
Как отвечать на реплики невпопад,
На вопрос "Ну, как ты?" только молчать, молчать.
Как услышать чайку в порту, случайно коснуться его плеча
И всю ночь не спать,
И всю ночь до экзамена танцевать,
Целоваться на кухне, пока остальные ждут.
Как глотать таблетки, слезы и пластилиновую еду,
Как глотать слова.
Как наутро вернуться к себе домой,
Как не плакать, "не знать отказов и середин".
Как, проснувшись в обнимку, сказать ему: "Солнечный, уходи"
И уйти самой.

Я слушаю ее в пол уха, набирая в мобильнике первую строчку песни, играющей в кафе. Это светлый и нежный лаунж.
Мы очень тихо говорим о тех, кого любим. Или уже не любим, понять сложно. За соседним столом девушка с густыми красивыми бровями страстно рассуждает об отношениях с худощавым парнем в немодном свитере. У парня редкие усы над верхней губой, и он предпочитает не спорить со своей спутницей. Может быть, у него такие же проблемы, как у нас с Юлей.
Красивая песня заканчивается, теперь играет заезженная попса в бездарной обработке.
Я почему-то вспоминаю, что лет 7 назад пьяная Юля не хотела меня целовать . Я гладила ее длинные идеально гладкие ноги и грустила.
Я разливаю чай, Юля двумя вытаскивает из чашки тонкий стебелек чабреца и кладет его на тарелку. Администратор смотрит на нас с тревогой.
- Я звонила ему недавно, он сказал, что скучает. Скучает, но ничего не делает для того, чтобы меня вернуть. Я думала…ну, ты знаешь, что там девушки фантазируют в таких случаях…Что он приедет, сгребет меня в охапку и увезет обратно. И ничего не случилось.
- Такое только в кино бывает. Охапки роз, улетающие самолеты, последняя минута, в которую герой все-таки произносит самые главные слова. Но это же кино – 60 минут, или 120. А у нас впереди целая жизнь. Каждый думает, что успеет.
- Я сегодня шла по улице и случайно подслушала разговор двух женщин. Разговор как обычно, бабские сплетни. Так вот, одна подруга говорит другой такую фразу: «Когда ты сказала «молодая девушка», я думала ей лет 20 или 25. Если ей 27, то какая она девушка? 27, дорогая моя, это уже рубеж, после которого можно навечно остаться старой девой».
Она так и сказала «навечно».
- Тебя это пугает?
-Не очень. Я не верю, что бывает что-то вечное. Ведь если нет вечной любви, то и вечного одиночества быть не может. Ну, 100 лет максимум.
Мне кажется, что музыка не такая уж и плохая. По крайней мере, не для всех.
И мы заказываем еще один чай.

В тот день первый раз изо рта пошел пар. Осень. Будто ребенок, перепачкавшийся красками и плачущий от досады косым дождем. Еще пока не холодно, но кончик носа уже щекочет осенняя капелька. На остановке почти ни души. Спрятавшись под прозрачным навесом от дождя, я ждал автобус. Вот уже год, как я езжу на автобусе. Вот уже год, как моя машина ржавеет в гараже, а я не в силах заставить себя даже взглянуть на нее, взглянуть в глаза своей трусости.
***
Ветер кружит листья, бросая в людей, впечатывая в окна автобуса, швыряя под колеса автомобилей. А листья мечутся, дрожат, бьются, подобно жалким, вымокшим мотылькам. Кажется, прислушайся – и услышишь их тихий стон.
Прижавшись виском к холодному стеклу, под мерный рокот мотора под ногами и грохот музыки в наушниках, я в который раз размышлял о том, о чем рано или поздно задумываются, пожалуй, все. Я чувствовал, что сходил с дистанции, двигался по инерции, пройдя ту точку, приближаясь к которой, впадаешь в агонию, мечешься, пытаясь выбраться из собственноручно расставленной западни, а пройдя ее, проваливаешься в апатию, вязкую, топкую, беспросветную, откуда выхода нет – равнодушие не отпускает, оно забивает медленно, но верно, чтоб наверняка, оставляя затем догорать. Вот и у меня, старого сорокалетнего труса, с грудой несбывшихся надежд за спиной, кончался завод, и я чувствовал, что не далек тот час, когда я пополню ряды свечей, медленно догорающих в промозглом воздухе октября. Я презирал себя за безвольность, ненавидел себя за неспособность действовать, идти вперед, менять то, что необходимо изменить, ненавидел больше, чем работу, когда-то увлекавшую, а теперь превратившуюся в мусорную корзину для времени, больше, чем друзей, рядом с которыми все равно что один, больше всех этих книг, которые больно читать от сознания того, что в жизни никогда не будет так, и весь этот мир, мне одному совершенно не нужный и которому уж точно совершенно не нужен я, так и не нашедший своего места в его сложной системе.
***
Автобус в очередной раз остановился, открыв дверь единственному пассажиру – высокому молодому мужчине с длинными черными волосами, небрежно собранными на затылке в блестящий пучок. Его черные восточного типа глаза скользнули по салону автобуса, задержавшись на секунду на мне. Он сел через два места впереди. Я продолжал лениво разглядывать его, но он сидел задом, и, поскольку смотреть, собственно, было не на что, я вскоре задремал.
Автобус дернулся и остановился, впустив двух девушек с мокрыми волосами, стряхивавших с зонтов дождь. Не сразу поняв, что заставило меня нахмуриться, я перевел взгляд на незнакомца с черными волосами. У него не было зонта. Длинное кожаное пальто было совершенно сухим. Я нервно дернул плечом и снова прижался виском к стеклу. К вошедшим девушкам подошел кондуктор. Возвращаясь мимо сидящего впереди меня человека, он не обратил на него ни малейшего внимания, видимо, забыв, что тот так и не заплатил за проезд. «Человек, который не мокнет под дождем и которого не замечают кондукторы. Интересно», - ворочались мысли в полудреме.
Высохнув, согревшись, мое тело разомлело и стало легкой добычей ленивого сна. Но следующая остановка была моей. Нехотя разлепив веки, прижав теперь уже горячий лоб к ледяному стеклу, я медленно возвращался к действительности, пытаясь удержаться в ней мыслями о предстоящем рабочем дне.
Я уже хотел было встать и направиться к дверям автобуса, как вдруг тот самый мужчина с черными волосами обернулся, уставив на меня взгляд своих раскосых глаз, невесело улыбнулся уголками губ и покачал головой. Я замер, дико вращая глазами в поисках того, кому эти улыбка и движение головы были адресованы. Позади меня автобус был пуст. Справа дремал мужчина, а рядом с ним девушка увлечено читала книгу. Я сглотнул и, все так же не в силах пошевелиться, снова посмотрел на мужчину, но тот уже отвернулся. Автобус остановился. Я в ужасе наблюдал за тем, как открылись двери автобуса, как, осторожно спускаясь по скользким о дождя ступеням, вышли три пассажира, и понимал, что и мне еще не поздно. В автобус зашли трое мальчишек, а голос в моей голове, надрываясь, кричал: «Ты еще успеешь выскочить! Давай же! Ну! Чего же ты ждешь?!» Но я мотнул головой, двери закрылись, автобус тронулся, а я так и не вышел, ни на этой остановке, ни на следующей. И только когда перед очередной остановкой мужчина внезапно поднялся, направившись к выходу, я вышел за ним. Автобус остановился у небольшого скверика, этакого приюта тишины, вокруг которого шумела жизнь. Мужчина шел, не оглядываясь. Я молча шел следом. Только сейчас я заметил, что дождь уже закончился, а может, здесь его и вовсе не было? Ступая след в след за моим таинственным провожатым, я оказался на безлюдной тропинке скверика, которая, пару раз изогнувшись, круто свернула, закончившись у скамейки, притаившейся между двумя высокими темными елями. На скамье сидела девушка в темно-зеленом пальто и ярко-зеленых резиновых сапогах. Я все никак не мог оторвать взгляд от этих зеленых сапог. Казалось, закроешь глаза, и на внутренней стороне век останется ярко-зеленое пятно. Мой провожатый, бесшумно ступая по опавшей листве, подошел к девушке, мягко провел рукой ее волосам и исчез. Во второй раз за последние тридцать минут я не мог пошевелиться. Вспомнил, что нужно вздохнуть, моргнуть, выдохнуть. А девушка, улыбаясь, смотрела перед собой. На краю сознания мерцала маячком мысль: «Он исчез! Исчез! Растворился! Рассеялся! Исчез!» Но я все никак не мог оценить невероятность произошедшего, потому что сама эта девушка была еще большей невероятностью. А точнее то, что я встретил ее здесь, при таких обстоятельствах. Поборов оцепенение, я опустился на скамью рядом с ней. От нее пахло дождем и прелыми листьями. В ее волосах цвета осенней дубовой листвы торчали бурые хвоинки. С черного зонта, который она держала в руке, прислонив к скамье, капал дождь. Мерный стук капель и шелест развевающихся на ветру волос заглушали грохот музыки в наушниках. Я все пытался разглядеть цвет ее глаз, но она опустила голову. Выдернув наушники из ушей, я открыл рот, но она меня опередила:
- Ну вот мы и встретились. Я знала, что ты придешь. Проснулась утром и поняла: именно сегодня и именно здесь мы и встретимся.
Краем глаза я следил за выражением ее лица. Она подняла на меня взгляд своих янтарных глаз и, улыбаясь, смотрела не прямо на меня, а по косой, которая касалась кончика моего носа и правой скулы. Меня охватило непонятное и неприятное чувство. Страх. Я боялся этой девушки и того, что мне сулила встреча с ней. Я уже видел однажды эти янтарные глаза год назад, с тех пор моя жизнь или, точнее, отношение к ней круто изменились, не в лучшую сторону, мягко говоря.
Между тем девушка поднялась со скамьи и, повернув голову в мою сторону, сказала:
- Может, наконец, погуляем? – и не торопясь пошла по той же самой тропинке, что привела меня к ней.
И я молча отправился за ней. Почему? Потому же, почему не вышел на своей остановке.
- Красиво, правда?
Я кивнул. Девушка улыбнулась. Она шла не торопясь, время от времени поводя головой в мою сторону, как будто прислушиваясь.
- В той стороне озеро. Утки еще не улетели?! - Я не понимал, спрашивает она или удивляется. Дюжина уток медленно скользили по мутной поверхности зацветшего озера. На всякий случай я мотнул головой. Те временем мы вышли на центральную дорожку парка, бежавшую на возвышении, так что с обеих сторон от нее были видны просторы парка до самой его ограды.
- С какой стороны больше красных листьев? – задумчиво спросила девушка.
Это был явно вопрос, странный по своей сути, но не сегодня. Кивком головы уже не отделаешься и, быстро окинув взглядом растущие по сторонам дорожки деревья, я хрипло выдавил:
- С правой.
- Ну вооот. – Она разочарованно протянула. – Всегда было больше с левой.
Мы молча вышли из сквера и остановились на широком перекрестке. Светофора не было, но и машин, на сколько видел глаз, тоже. Переходя дорогу, девушка приотстала. Я был уже на середине, когда позади послышался визг тормозов. Похолодев, я обернулся и увидел ее, стоявшую посреди дороги, уставившуюся невидящим взглядом потемневших от ужаса глаз на успевшую затормозить машину. Шагнув к ней, схватив за руку, рывком притянул к себе, обнял, прижал. И страх отпустил: и отупляющий – старый, и отрезвляющий – новый. Так мы и стояли, молча, на краю дороги. И я знал, что снова сяду за руль, снова буду читать книги, снова буду жить. А еще, еще я стану ее глазами. Глазами моей осени.