Хватит подвешенности, достаточно нерешительности. Она слишком долго пускала дни на самотёк и ждала, что мысли её как-то так материализуются и остановят её. Что те герои, которых она воображал себе, мечтая ночами, сойдут с полотна её сознания и станут для неё настоящими друзьями. Время, как оказалось, совсем её не исцеляло.

Любой день начинается с утра. Не совсем верно, но чаще всего - так. Она проснулась в половину девятого и поняла, что этот день для неё - последний. Дольше обычного провозилась в душе, тщательно вымылась. Потом с полчаса вертелась перед зеркалом, пытаясь уложить непослушные рыжие волосы. Когда, наконец, это у неё вышло, она плотно позавтракала. Затем, одевшись в самую красивую и новую одежду, села в кресло, закрыла глаза и откинула голову. Мысли, те самые, что не давали ей спать ночами, постепенно выстраивались в ровную законченную композицию…

«Я встаю с кресла… Потом медленно иду на кухню. Не спеша, конечно. Там - открываю верхний шкафчик, в котором мама прячет лекарства. Потом высыпаю всё его содержимое на стол. Так что некоторые упаковки с таблетками обязательно улетят куда-нибудь на пол. Но я не буду их подбирать. Пусть так и остаётся… Так, а потом я найду какое-нибудь снотворное или, лучше, обезболивающее. Нет, а лучше - всё сразу. Так вот, я возьму это всё и разом выпью. А запью - водой. Или лучше водкой?.. Но водки дома нет. Есть только коньяк где-то у отца. Но его ещё искать надо будет очень долго… Блядь, а?.. Да что же такое… Ну, хорошо, хорошо… Вот, скажем, найду я коньяк и запью им таблетки. А потом… потом я лягу на кровать и стану ждать. Вряд ли мне прямо так сразу станет плохо. Наверное, пройдёт немного времени. А потом я - умру… Ну да, всё верно. Потом мне станет плохо, и я умру…».

Она сделала глубокий вдох, пытаясь заставить саму себя представить ту пустоту, что будет после того, как она умрёт. Выходило не очень. Её разум никак не мог заставить себя представить небытие. Просто потому, что по её меркам она была всегда. А значит, не знала, как это такт - «не быть». Не могла выйти за рамки самой себя, почувствовать то, что, как ей казалось, невозможно почувствовать ни телом, ни разумом. Тогда она открыла глаза, тряхнула головой, будто отгоняя дурной сон, и забралась в кресло уже с ногами. Обхватила их руками и упёрлась подбородком в колени. Ей стало грустно оттого, что в том плане, который она так тщательно представляла и прорабатывала вот уже неделю, появилась прореха. Совершенно неожиданная и непредсказуемая прореха, а с другой стороны - до одури очевидная. Она не знала, что будет дальше. Нет, конечно, некоторые вещи были очевидны. Как, например, ей казалось очевидным то, что будет происходить без неё в том мире, который она скоро должна покинуть. Придут родители с работы, найдут её труп. Мама, скорее всего, потеряет сознание, а отец заплачет. Потом они вызовут скорую в надежде спасти её. Но будет уже поздно. Она будет лежать на своей кровати прекрасным маленьким бледным телом и смотреть пустыми стеклянными глазами в потолок. Потом начнутся похороны, набьётся полный дом друзей и родственников, они будут много пить, есть и…

- …плакать. - Проговорила она вслух, нарушая тишину, воцарившуюся на время в её комнате.

«Нет, так не должно быть. Они ненавидят меня, а значит - не будут плакать. Нет…» - думала она, прикусив нижнюю губу и изо всех сил пытаясь сдержать слёзы, которые щипали глаза. Но стоило только одной слезинке прорваться, как вслед за ней по щекам побежали остальные. Она шмыгнула носом и, выдыхая, вытерла глаза рукавом. Бесполезно. Предательские слёзы всё равно текли, плавно сбегая вниз по её гладким щекам. Так не должно было быть. Она не должна была плакать… Ведь ещё вчера всё было так просто и точно. Так выверено и понятно. Она должна умереть, обязана убить себя, потому что в её жизни больше нет ровно никакого смысла. Её дни - монотонные копии прямиком из лотка ксерокса. А будущего, кажется, нет вовсе. Ей ведь уже четырнадцать лет, и она точно знает, что такое боль и страдание. Она знает, что такое любовь и предательство, потому что ровно неделю назад её лучшая подруга увела её первого парня. И весь смысл ушёл вместе с тем мальчиком в голубых кедах и гвоздиком-паучком в ухе. Тем самым, у которого была такая странная улыбка и вечно лохматые тёмные волосы. А ещё у него была смешная футболка с надписью: «Fuck me! I’m a Lennon» и клёвые драные джинсы. И ещё скейт. И он, ещё, не курил и почти не пил. И ещё…